- Боюсь, друг друга не поймем мы с вами, совсем в другой я обитаю гамме, - сказал он и умчался.

Сказал зеленый ветер: - Непонятно, к чему все эти символы и тени! - и полетел, мальчишка безоглядный, туда, в июньский вечер беззакатный, туда, к живой сирени!

А синий ветер был прощально светел, впитав всю грусть, что отзвенела, тая.

- В моих морях такого я не встретил,

но должен кто-то грустным быть на свете, - сказал он, улетая.

Лишь белый ветер промолчал сурово.

Но не бросался он в полет безбрежный.

Он словно ждал иного... да, иного...

Над клавесином зацветала снова сиреневая нежность

и белый ветер задрожал от муки.

Не мог он больше жить на маскараде, а с собственною музыкой в разладе! Я прямо с клавиш опустила руки в серебряные пряди...

БАЛЛАДА О МЮНХГАУЗЕНЕ

В переулки вплывала речная прохлада

и таял безветренно день,

и взлетала с террасы висячего сада

в вечернее небо сирень.

Старый город грустил о наивной отваге, которою сказка горда

ах, о том чудаке, фантазере, бродяге, что в жизни не лгал никогда.

Вдоль террасы скользил силуэт полустертый - в сиреневом был парике.

Все как должно - лядунка, мундир и ботфорты, и профиль повернут к реке.

Сад парил, опершись о кирпичные своды, синь глаз просверкнула в упор.

Ты сказал: "Берегись, я ведь той же породы - бродяга, чудак, фантазер..."

Я услышала - трудно придется со мною...

И был ты, конечно же, прав.

Но ворвалось мне в душу иное, иное, рассудок, увы, обогнав!

Там, в высоком, сиреневом, влажном тумане, внезапный и мой, как звезда, засветился бессмертный осколок преданья о том, кто не лгал никогда...

БАЛЛАДА О ХАЙЯМЕ

В буфете был интимный полумрак, стыл кофе в нежных чашечках...

Итак - что вы ответили корреспонденту,

Хайяма вслух читающий чудак?