* * * . . . . . . . . . . . . . . . Я знаю, с места не сдвинуться Под тяжестью Виевых век. О, если бы вдруг откинуться В какой-то семнадцатый век.
С душистою веткой березовой Под Троицу в церкви стоять, С боярынею Морозовой Сладимый медок попивать.
А после на дровнях в сумерки В навозном снегу тонуть... Какой сумасшедший Суриков Мой последний напишет путь? 1939 (?) Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.
ПОЗДНИЙ ОТВЕТ
М. И. Цветаевой
Белорученька моя, чернокнижница... Невидимка, двойник, пересмешник, Что ты прячешься в черных кустах, То забьешься в дырявый скворечник, То мелькнешь на погибших крестах, То кричишь из Маринкиной башни: "Я сегодня вернулась домой. Полюбуйтесь, родимые пашни, Что за это случилось со мной. Поглотила любимых пучина, И разрушен родительский дом". Мы с тобою сегодня, Марина, По столице полночной идем, А за нами таких миллионы, И безмолвнее шествия нет, А вокруг погребальные звоны Да московские дикие стоны Вьюги, наш заметающей след. Март 1940 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.
* * *
Прокаженный молился.
В. Брюсов
То, что я делаю, способен делать каждый. Я не тонул во льдах, не изнывал от жажды,
И с горсткой храбрецов не брал финляндский дот, И в бурю не спасал какой-то пароход.
Ложиться спать, вставать, съедать обед убогий, И даже посидеть на камне у дороги,
И даже, повстречав падучую звезду Иль серых облаков знакомую гряду,
Им улыбнуться вдруг поди куда как трудно. Тем более дивлюсь своей судьбине чудной
И, привыкая к ней, привыкнуть не могу, Как к неотступному и зоркому врагу...
Затем что из двухсот советских миллионов, Живущих в благости отеческих законов,
Найдется ль кто-нибудь, кто свой горчайший час На мой бы променял,- я спрашиваю вас!
А не откинул бы с улыбкою сердитой Мое прозвание, как корень ядовитый.